WASHINGTON, DC, Jan 11 (MARKET WIRE) –

Alexander Mirtchev( Александр Мирчев), Washington-based economic strategist and expert,

reviewed the actions of governments in the emerging markets in support of

the beleaguered financial sector and their potential effects with

Mergermarket, the partner publication of the Financial Times.

Dr. Mirtchev explained that governments had little choice in taking urgent

measures to the financial crisis. “With the crisis looming, it was not

possible to stick to ideological positions or specific doctrines — you do

not consider the price of the carpet you are using to put out the fire in

your house,” said Mirtchev. However, he believes that it is high time to

look beyond the immediate short-term pressures, and devise a broader

policy response that would address the long-term needs to encourage

productivity, competitiveness and growth. He is of the view that, when

devising such strategies, governments have to take into account the truly

global nature of today’s financial system. “The world financial system

has evolved to the point where no economy functions as a closed circuit.

Economic interaction in a specific market cannot be considered a zero-sum

game.” In the case of emerging markets such as India, China, Mexico,

Indonesia and others, “participation and integration in the global

financial system makes sense,” in particular with a view to the

productivity and growth-generating role that these markets have in the

world economy.

He considers that in the short-term direct government support and

recapitalization can help banks and institutions continue their function

as the mechanism that pumps capital throughout the global economy, and it

seems already unavoidable. However, the key is, at the end of the day, to

face the reality of the newly emerging global financial system of the XXI

century, not to try and “put the genie back in the bottle” by returning to

the model of the 1990s, and jumpstart the new, inclusive financial order

that could accelerate the recovery and sustain growth.

Some emerging market governments have introduced “special enforcement and

monitoring bodies to supervise the use of the funding by the banks, to

ensure that the funds are spent exactly for the purposes required by the

government, i.e. alleviation of the fallout from the credit crunch on

businesses and the population.” In particular, his view is that “the

banks’ shareholders and management will have to share the responsibility

and the burden — there should be no rewards for failure.” In the case of

Kazakhstan, he noted that “the State refrained from direct nationalization

of the banks; rather the government is only offering to buy stakes in

banks leaving them with the choice to accept or decline additional capital

infusion in return for equity stakes.”

Government financial packages to “ensure the stability of the financial

system by propping up the banks for the duration of the crisis will need

to be complemented with comprehensive strategies to support growth,” Dr.

Mirtchev told Mergermarket. “The financial sector’s malaise cannot be

realistically resolved just on the basis of government funding. The market

and private investors would need to be engaged.”

At the same time, Dr. Mirtchev argues that a number of the rapidly

developing economies have better chances of pulling out of the crisis than

some of the mature economies. He said that “due to numerous factors,

emerging markets are much easier to micro-manage. With the right political

vision and will, they should be able to move past the short-term tactics

to the long-term necessity of modernization, productivity and

competitiveness.” He notes that unlike for example U.S. and Japan, many of

the emerging markets enjoy the recent hard-won experience of successful

privatizations. Therefore, their governments know quite well when and how

to exit the companies. He considers that emerging markets would also be

better served by preserving their openness to the global economy. “They

know that being part of the international financial system exposes them to

global shocks. However, they should not forget that this same openness

brought them ten years of booming foreign direct investments that

generated an unprecedented level of economic growth,” Mirtchev indicated.

Dr. Mirtchev is President of Krull Corp., a Washington-based consultancy.

He is also an independent director of Samruk-Kazyna National Welfare Fund

of Kazakhstan, and serves as senior economic adviser to the country’s

Prime Minister.

To read the entire interview with Dr. Mirtchev in Mergermarket, visit

www.mergermarket.com.

About Krull Corporation:

Krull Corporation is a Washington, D.C.-based advisory and project

management firm with expertise in dealing with economic growth,

industrial expansion and restructuring issues. Founded by Dr. Alexander

Mirtchev in 1992, Krull Corporation capitalizes on his extensive

professional experience in market developments and reforms and focuses

primarily on emerging and transitional economies. Over the years, the

firm has provided its clients with outstanding strategic guidance and

professional services in various areas. Combining a unique blend of global

reach and understanding of local markets, Krull is able to consistently

produce high quality results and returns.

PORTLAND, Maine – Bolstered by out-of-state money and volunteers, both sides jockeyed Monday to boost turnout for Maine’s referendum on same-sex marriage — a contest that could give gay-rights activists in the U.S. their first such victory at the ballot box.

The state’s voters will decide Tuesday whether to repeal a gay-marriage bill signed into law in May by Democratic Gov. John Baldacci.

The contest is considered too close to call, and both campaigns worked vigorously — with rallies, phone calls, e-mails and ads — to be sure their supporters cast votes in the off-year election.

If voters uphold the law, it will be the first time the electorate in any state has endorsed marital rights for same-sex couples, energizing activists nationwide and deflating a long-standing conservative argument that gay marriage lacks popular support.

Conversely, a repeal — in New England, the corner of the country most receptive to same-sex marriage — would be a jolting setback for the gay-rights movement and mark the first time voters overturned a gay-marriage law enacted by a legislature. When Californians voters rejected gay marriage a year ago, it was in response to a court ruling, not legislation.

Five other states have legalized same-sex marriage — Iowa, Connecticut, Massachusetts, Vermont and New Hampshire. But all did so via legislation or court rulings, not through a popular vote. By contrast, constitutional amendments banning gay marriage have been approved in all 30 states where they have reached the ballot.

Eyes on Maine
“The eyes of the nation will be on Maine,” said Rea Carey, executive director of the National Gay and Lesbian Task Force. “The stakes are high, but so is our hope that Maine will remain among the growing number of states that extend the essential security and legal protections of marriage to all loving, committed couples.”

Brian Brown of the New Jersey-based National Organization of Marriage, which has contributed $1.5 million to the repeal campaign, agreed the election is critical for both sides.

He took heart in polls showing a close race, saying polling in other states that voted on the issue tended to underestimate the eventual opposition to same-sex marriage.

“New England is the one area where it’s much tougher ground for us than other states,” Brown said. “The fact that in a state like Maine we’re polling relatively even shows the depth of support for saying marriage is between a man and a woman.”

In downtown Portland, hundreds of people carrying signs gathered for a raucous noontime rally Monday in favor of gay marriage. Participants were exhorted to go to City Hall to vote — and make sure others vote as well.

Meredith Hunt, who hopes to wed her partner of 15 years, Melissa Hamkins, has been doing door to door, working the phones and recruiting volunteers. She took time off from her job as a nurse practitioner Monday to join in the final push for gay marriage.

‘Running on adrenaline’
“I’m running on adrenaline at this point. I don’t want to leave any stone unturned,” said Hunt, 45, who lives on a farm in Bowdoin. “This isn’t politics. This is personal.”

On the other side, Jeannette Saucier, 71, of Topsham, telephoned potential voters in hopes of stopping gay marriage.

“It’s not that I feel bigoted to gay people. We have gay people in my own family, but I don’t see them having to be married to prove a point,” she said.

Both campaigns have attracted volunteers and hefty financial support from out of state, but the financial advantage went to the side defending same-sex marriage, Protect Maine Equality. It raised $4 million, compared with $2.5 million collected by Stand for Marriage Maine, which forced the repeal vote through a petition drive.

Marc Mutty, on leave from a job with the Roman Catholic Diocese of Portland to run the Stand for Marriage campaign, said in a homestretch appeal for donations that the election “is about the future of marriage in Maine, and thus the nation.”

“It is about whether marriage will continue to be between one man and one woman as God intended and human history has affirmed, or if we will plunge our state into a radical social experiment of ‘any two will do,’” he said.

The diocese coordinated $550,000 in contributions to the repeal campaign and has criticized Baldacci, a Catholic and former altar boy, for signing the marriage law.

В результате дискредитированных президентских выборов 2009 года в Афганистане в числе неудачников оказались все. “Победа” Хамида Карзая, обеспеченная за счет мошенничества, а теперь и за счет отсутствия соперников, запятнала его репутацию и снизила влияние этого человека. Администрация США, организовавшая весь этот процесс, по-прежнему не имеет в Кабуле авторитетного и надежного партнера, который, как она говорит, крайне важен для достижения успеха.

Репутация ООН как честной и неподкупной организации втоптана в грязь. Она стала жертвой бездействия и междоусобной борьбы чиновников. А миссия НАТО выглядит еще более неуправляемой и бесцельной, чем прежде. Дело афганского народа, озадаченного и напуганного такими разворотами, уже не продвигается вперед и может, честно говоря, быть повернуто вспять.

Официальные представители США рискуют превратиться в посмешище, когда утверждают, будто процесс выборов по-прежнему заслуживает доверия, несмотря на решение единственного оставшегося соперника Карзая Абдуллы Абдуллы (Abdullah Abdullah)  отказаться от участия во втором туре голосования. Говоря о совершенно непохожих инцидентах на выборах в США, госсекретарь Хиллари Клинтон заявила, что снятие его кандидатуры отнюдь не означает, что второй тур незаконен, даже если в нем примет участие всего один кандидат.

“Неудивительно, что он [Абдулла] не собирается участвовать в выборах, на которых он не сможет победить, – заявил Washington Post один неназванный источник из Белого Дома, – это в любом случае не является препятствием в процессе выборов следующего афганского президента. Это политика”. Далее этот источник продолжил: “Каков бы ни был результат, он не влияет на легитимность процесса”.

В таком творческом подходе к толкованию событий последней недели игнорируется тот факт, что именно Хиллари Клинтон  и специальный представитель США по Афганистану и Пакистану Ричард Холбрук (Richard Holbrooke) еще несколько дней назад выкручивали Карзаю руки, заставляя его согласиться на второй тур. По их словам, это было крайне важно с учетом того, что его мнимая победа в первом туре была нечестной и граничила с фарсом.

Эти творцы мифов из Белого Дома уклонились от совершенно очевидного вывода, связанного с отказом Абдуллы от борьбы: несмотря на всю их власть и влияние, США, ООН, и собранные в одну кучу западные дипломаты, плюс дискредитировавшая себя Независимая избирательная комиссия Афганистана, в конечном итоге, не сумели обеспечить свободные и честные выборы.

Призыв Абдуллы заменить скомпрометировавших себя чиновников из избирательной комиссии остался без ответа. Пожелание ООН об уменьшении количества избирательных участков во избежание повторных фальсификаций также получило отпор. В последние дни стало совершенно ясно: практически ничто не сможет помешать сторонникам Карзая в массовом масштабе подтасовывать результаты голосования.

На данный момент пока не ясно, состоится второй тур или нет. Если Абдулла заключит с Карзаем какую-нибудь сделку по разделу власти и сохранению национального единства, то второй тур может быть отменен, что позволит избежать дальнейшего позора. Либо его можно будет все-таки провести, но более “гладко”, с учетом того, что реально никакого соперничества не будет. Некоторые западные представители в частном порядке выражают надежду, что все будет состряпано именно так.

Бывший высокопоставленный американский дипломат Питер Гэлбрейт (Peter Galbraith), отстраненный от работы в миссии ООН в Кабуле из-за скандала, вызванного невниманием этой миссии к нарушениям на выборах, на прошлой неделе выступил с предостережением. Он заявил, что при наличии подтасовок во втором туре это будет “иметь катастрофические последствия для Афганистана и союзнической военной миссии, ведущей борьбу с “Талибаном” и “Аль-Каидой”. Остальные в этой связи могут сказать, что отмена второго тура имеет свои очевидные привлекательные стороны.

Гэлбрейт заявил, что если Карзай останется на второй срок, он будет “скомпрометирован и дома, и за рубежом” вне зависимости от того, как была обеспечена победа. Чтобы преодолеть этот кризис легитимности, он призвал провести предложенные Абдуллой реформы, которые обеспечат большую степень представительства во власти для этнических групп, выборы провинциальных губернаторов, расширение полномочий местных органов власти и назначение премьер-министра и кабинета парламентом, а не президентом.

Барак Обама может настоять на таких реформах в рамках не завершенного пока пересмотра своей политики по Афганистану. Сокращение полномочий Карзая такими способами дало бы фиговый листок для прикрытия унизительной неспособности Вашингтона обеспечить успех в деле демократии и деятельности государства, который, как он надеялся, послужит оправданием для все более дорогостоящего и все более непопулярного военного участия США и НАТО в афганской кампании.

В прошлую пятницу Обама подобно профессору, живущему в башне из слоновой кости в полном отрыве от реальности, все еще требовал от Пентагона все новых докладов с предложениями в отношении будущей численности войск. Согласно последней информации из Вашингтона, он увеличит численность войск США, но не на 40000 человек, как просил его командующий коалиционными силами в Афганистане генерал Стэнли МакКристал (Stanley McChrystal). Эти войска будут использоваться для защиты ключевых афганских городов и населенных пунктов от нападений талибов. В сельской местности войска США и НАТО могут перейти к тактике контрпартизанской и контртеррористической деятельности.

Возможно, со временем Обама сможет переломить ситуацию. Но то, что он не сумел превратить разрекламированные США выборы в катастрофу высшей категории, нанесло ему огромный ущерб. Теперь он выглядит так, как не выглядел почти никогда за всю свою жизнь – как неудачник, похожий на всех остальных. А победителями вчера стали только плохие парни.

Эту статью обнаружил и перевел наш читатель Александр Трибунский, за что мы ему крайне признательны

Какое сражение стало самой важной битвой конца ХХ века? Я бы назвал таковым столкновение, произошедшее 6 ноября 1975 года на южной границе Марокко. Конечно, это не было «вторым Сталинградом» — собственно, события того дня обычно даже не называют сражением. В истории они остались как «Зеленый марш». С одной стороны в нем участвовали 350 тыс. гражданских — марокканцев, шествующих под зелеными исламскими знаменами; с другой — забравшись на несколько миль вглубь обороняемой территории в надежде разминуться с этими гостями, — дрожала горстка деморализованных испанских солдат, оставленная для символической защиты Испанской Сахары, бывшей колонии Мадрида.

Испанская (она же Западная) Сахара протянулась к югу от Марокко, в том месте, где Атлантический океан натыкается на пустыню Сахара, как на крошащуюся кирпичную стену. Это был, возможно, самый никчемный клочок африканского побережья, с крохотным населением и совершенно без воды — именно поэтому испанцы и смогли его заполучить. К тому времени, когда европейские державы созрели для раздела Африки — в конце XIX века, — Испания уже давно успела подрастерять свое величие, и ей доставались все больше объедки да остатки.

Однако последние сто лет истории на нашей перенаселенной и вечно голодной планете учат, что никому не нужной земли не бывает. Западная Сахара — живое тому подтверждение: за те последние 30 лет, что она принадлежит Марокко, она принесла значительную прибыль в виде доходов от рыбной ловли в прибрежных водах и разработки огромного месторождения фосфатов в Бу-Краа, расположенного в ста милях от побережья.

Вот почему марокканский король Хасан Второй, лукавый старик со связями в ЦРУ, счел, что игра стоит того, чтобы перебросить к южной границе королевства толпу верноподданных, раздать им зеленые флажки (для фотосессии) и отправить против испанских пограничников.

Марокканское наступление было задумано вне рамок традиционной военной доктрины по той простой причине, что вооруженные силы Марокко — это анекдот. Единственный вклад этих горе-вояк в историю военного искусства относится к разделу курьезов. Как-то раз марокканский министр обороны решил убрать Хасана Второго, наведя на «Боинг-727» возвращавшегося из зарубежной поездки султана истребители королевских ВВС. У пилотов ничего не вышло. На полном серьезе: реактивные истребители не сумели перехватить большой, медленный, неповоротливый гражданский авиалайнер, даже точно зная его курс. При такой воителях бескровный захват видится как единственно верное решение, поскольку их шансы в честной схватке были бы равны нулю.

Конечно, преимущество марокканцев заключалось в том, что им противостояла слабеющая, безвольная Испания: аккурат к этому времени тамошний диктатор генерал Франко наконец-то собрался помирать. Те, кто смотрел ранние выпуски Saturday Night Live (юмористическое телешоу в США — прим. перев.), должны помнить повторяющуюся шутку Чеви Чейза: «Новость часа — генерал Франко все еще мертв». Тогда эта шутка была смешной, потому что старый генерал умирал довольно долго. Так что у молодых и напористых региональных держав вроде Марокко было достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать, как половчее наложить руки на бывшие испанские колонии.

Для любителей военной истории это, возможно, не самая захватывающая операция, однако это было чрезвычайно эффективное вторжение. Испанские пограничники не сделали ни единого выстрела. Демонстранты прошествовали через границу, набрали полные ботинки песку, наорались, провозглашая этот плоский, безводный клочок пустыни «священной землей» и «неотъемлемой частью» королевства Марокко, — и пошли домой. С тех самых пор марокканцы так и хозяйничают в Западной Сахаре, хотя еще какое-то время им серьезно досаждали местные повстанцы из группировки «Полисарио».

Сей нелепый инцидент заслуживает, на мой взгляд, звания Самой значительной битвы нашего времени, поскольку тогда был опробован принципиально новый способ присвоения спорных территорий. Главный урок последних ста лет заключается в том, что традиционные завоевания силой оружия становятся все менее и менее действенными. Это один из самых неожиданных вывертов в мировой военной истории. На протяжении всего XIX века европейские державы во главе с британцами и французами захватывали любые приглянувшиеся им земли на основании своего превосходства по уровню военной техники, транспорта и организации. Те из аборигенов, кто оспаривал это преимущество, обычно исчезали, становясь неизбежными жертвами прогресса. И это было всего лишь осовремененной трактовкой сценария, который разыгрывался по всему свету на протяжении тысяч лет — большие племена всегда и везде сгоняли с места и пускали в расход более слабых. Это было нормой, даже в Северной Америке до прихода европейцев: индейцы навахо теснили племя юте на юго-западе континента задолго до того, как туда пожаловали бледнолицые.

А вот в наши дни, даже при том, что преимущество в обычных вооружениях как минимум продолжает склоняться в сторону стран первого мира, мы наблюдаем отступление технически развитых и высокоорганизованных государств, в то время как вчерашние колонии усиливают натиск, не только отвоевывая собственные территории, но и проникая вглубь бывших метрополий. Сейчас победу определяют боевой дух и национальное самосознание. Испанцы не могли этим похвастать, зато марокканцы — вполне. Вот почему испанцы, которые могли бы просто выкосить всех этих невооруженных демонстрантов, просто не смогли открыть огонь. А ведь оружие является оружием только при условии, что вы готовы его применить. Самая высоко оснащенная армия — не армия вовсе, если у нее нет решимости воевать.

Похоже, во всем мире только преданные своему делу военные «ботаники» вроде меня осознают, насколько странное и беспрецедентное для военной истории явление мы сейчас наблюдаем. Вплоть до ХХ века главная сложность для преобладающей военной силы обычно заключалась не в том, чтобы открыть огонь по более слабому противнику, а в том, чтобы вовремя остановиться, прежде чем враг будет истреблен до последнего человека. Я не знаю ни единого примера в истории до ХХ века, когда сильное в военном отношении государство или племя не нашло бы в себе решимости отстаивать свою территорию или, если на то пошло, прибрать к рукам земли более слабых соседей.

Двадцатый век стал временем крутого поворота. Новые державы вроде Германии или Японии попытались подражать старым колониальным грандам XIX века и потерпели полное, сокрушительное поражение, даже при том, что в бою сила обычно была на их стороне. В этом и заключается причудливая «мораль» двух мировых войн: военное преимущество в узком понимании больше не является решающим. Несмотря на абсолютное превосходство вермахта (и, в меньшей степени, войск императорской Японии) на поле битвы, немцы и японцы под конец войны не просто остались без территориальных приращений: их собственные страны лежали в руинах, национальная культура была оскоплена, а показатели рождаемости на долгие десятилетия оказались в числе самых низких в мире.

Даже старые колониальные державы, Великобритания с Францией, закончили ХХ век с большими трудностями, лишенные воли к сопротивлению против притока иммигрантов из некогда принадлежавших им колоний. Мы живем в очень интересный период с военно-исторической точки зрения: наше оружие все еще работает, а вот боевого духа уже нет.

Успешнее всех оказались те колонии, которые были раньше основаны. Например, северная часть Северной Америки, известная сегодня как США и Канада, полностью перешла в собственность европейских поселенцев — так, во всяком случае, казалось до недавнего времени. Это произошло в силу двух причин: во-первых, эти колонии были заложены в XVII—XVIII веках, еще до того, как в общественное сознание внедрилось понятие совести; во-вторых, коренное население здесь сводилось к малочисленным племенам охотников и собирателей. (Это относится и к Австралии, хотя тамошняя колония образовалась гораздо позднее.)

Во всех прочих частях света — в Латинской Америке, Африке или Азии — местное население последовательно выдавливало колонизаторов и колонистов, далеко не обладая при этом военным преимуществом в традиционном смысле слова. Именно это мы наблюдаем сегодня в Южной Африке и, меньшими темпами, в Европе и на юге США. А в некоторых заморских территориях, особенно там, где властвовали французы (им всегда было далеко в искусстве геноцида туземцев до настоящих мастеров — англичан), многочисленное белое население бывших колоний было полностью уничтожено народно-освободительными массами. Такая участь постигла миллион с лишним французских колонистов в Алжире.

В этом и заключается поразительный урок, которые все еще не торопятся признать упертые военные аналитики старого склада: в наше время военное преимущество значит гораздо меньше, чем высокий уровень рождаемости и голая, беспощадная воля к борьбе.

Ах, рождаемость. Как смешно, что эта тема стала сейчас таким табу на Западе, как для правых сил, так и для левых. Левые ни за что не решатся сказать людям из стран третьего мира, что надо бы ограничивать свое детопроизводство, а большинство правых не заставят себя смириться с идеей контрацепции, даже если это могло бы замедлить крах их собственных стран.

Так что на сегодняшний день рождаемость является оружием, средства против которого пока не придумано. Поэтому победа, как правило, остается за ней. Марокканцы четко дали понять, что их «Зеленый марш» был целиком и полностью продиктован демографией: маршировать к границе были отправлены 350 тысяч «добровольцев» — ровно столько человек рождается в Марокко каждый год. По сути, марокканцами двигала та же логика “Lebensraum” (жизненного пространства), на которую еще раньше в том же веке поставили немцы.

Возможно, вы уже где-то слышали про это мероприятие — маленькую заварушку, известную как «Восточный фронт». И вы можете припомнить, что попытка нацистов силой отжать для себя чуток жизненного пространства у Сталина оказалась стопроцентно гиблой затеей. Все это так, вот только немцы осуществляли свою доктрину по старинке, путем военного вторжения. А в мире, сложившемся после Первой мировой войны по чертежам мечтателя Вудро Вильсона, где «малые нации» обладают правами, даже если они не в состоянии их защитить, — в таком мире для победы требуются долгоиграющие, не очевидно военные методы, вроде рождаемости и миграции.

Классическим примером подобного «медленного» завоевания служит Косово. Сербы всегда превосходили албанцев в бою, даже когда дрались в меньшинстве. Однако албанцы имели огромное преимущество в производстве важнейшего боеприпаса — младенцев. По данным Би-би-си, пятьдесят лет назад коэффициент рождаемости у косовских албанцев составлял 8,5 детей на женщину — невероятная цифра.

Конфликт между сербами и албанцами дает практически лабораторные условия для доказательства моего тезиса о превосходстве рождаемости над воинским мастерством в современную эпоху. На поле боя сербы неизменно побеждали албанцев, и все же они лишились своей исконной земли — края Косово. И в этом тоже можно винить Вудро Вильсона с его блажью о «правах наций». Там, где два племени ненавидят друг друга, племя, сумевшее больше нарожать, получает численное преимущество, даже если оно не умеет сражаться. Вот и албанцы из поколения в поколение отсиживались дома и стругали детей, предоставив воевать сербам — а потом стали, наконец, этническим большинством в Косово и, соответственно, оказались официально «хорошими», страдающими от притеснений со стороны официальных «злодеев» — сербов. Так, по крайней мере, видели ситуацию наивные последователи Вильсона в Вашингтоне — например, Билл Клинтон. И когда сербы оказали сопротивление албанским сепаратистам, да еще и посмели успешно бить их, Клинтон решил бомбардировками вынудить Сербию отказаться от Косово — исторической родины христианского народа, который несколько столетий большой кровью сдерживал здесь турецкий натиск.

Косовские албанцы доказали, что военное искусство не играет роли: они сперва попытались отвоевать край традиционным способом, подняв вооруженное восстание силами Освободительной армии Косово (ОАК) — и проиграли. Их разбили наголову: местное сербское ополчение, состоящее из немолодых резервистов и полицейских, просто раздавило ОАК. То, что произошло дальше — прекрасная иллюстрация того, как слабаки выигрывают войны в наше время. Албанцы собрали тела боевиков ОАК, погибших в ходе военных действий, сняли с них все оружие и амуницию и предъявили легковерным западным журналистам в качестве жертв «устроенной сербами резни». Собственно, избиение и вправду имело место, но только потому, что ОАК напрочь не умела сражаться. Живые и с оружием в руках эти боевики годились только в цирк, зато мертвые и без оружия они помогли завоевать Косово — представив свою сторону в роли жертв, что непосредственно повлекло за собой военное вмешательство США.

Чтобы выигрывать так, как албанцы в Косово, нужно рожать много детей. Все именно настолько просто. А чтобы понять, как это работает, необходимо отбросить сентиментальные представления либералов, будто люди рожают детей исключительно «по любви». Ведь во многих уголках земного шара деторождение служит одной из отраслей ВПК.

Кое-где на этом в открытую строится национальная политика. К примеру, в Палестине сейчас идет тотальная демографическая война между арабами и израильтянами. Причем для последних самое неприятное в этой борьбе то, что чем сильнее ты осложняешь жизнь населению оккупированных территорий, тем больше у них рождается детей. В Секторе Газа, например, коэффициент рождаемости один из самых высоких в мире (за вычетом Африки) — в среднем 5,6 детей на женщину.

В Израиле средний показатель по стране — 2,8 ребенка на женщину, что еще много для богатой страны. Но самый невероятный коэффициент рождаемости, даже выше, чем у палестинцев в Газе, зафиксирован в среде «харедим» — ультраортодоксального течения в иудаизме, сионистов самого крайнего толка. До недавнего времени у них рождалось по 8-9 детей на женщину. В прессе еврейских поселенцев даже разыгралась нешуточная паника, когда были опубликованы показатели рождаемости харедим, снизившиеся до «каких-то» 7,7 детей на женщину. А ведь это даже больше, чем в республике Мали (7,38), занимающей первое место среди государств мира по рождаемости.

Еврейские поселенцы не скрывают, что рожают как можно больше детей, дабы изменить в свою пользу демографическое соотношение на территории «Великого Израиля» — прежде всего, чтобы гарантировать, что палестинцы никогда не станут здесь большинством.

Любопытно, что в среде ультраортодоксального еврейства было предостаточно голосов, призывавших использовать военную мощь Израиля, дабы решить проблему традиционным путем — перебив или изгнав всех палестинцев. Это движение осталось в проигрыше. Его лидер Меир Кахане погиб в Нью-Йорке от руки таксиста-египтянина, однако он потерпел идеологическое поражение еще при жизни. В наши дни просто невозможно безнаказанно проповедовать подобные методы, даже если за тебя стоят горой все ревностные техасские баптисты из «Церкви Сиона».

Если хотите пример поближе к дому, возьмите Северную Ирландию, где протестантское большинство (ради которого и был образован этот анклав) неуклонно утрачивает свои позиции, а все потому, что у католиков выше рождаемость. В 2001 году католики уже составляли 46 процентов населения Ольстера (с 35 процентов в 1961-м).

Однако забавное дело: по мере приближения пугающего многих дня, когда католики станут в Северной Ирландии большинством, уровень рождаемости среди них снижается даже быстрее, чем у протестантов. И это всегда случается, когда какому-либо народу удается выбраться из трущоб и стать средним классом. Перед нами настоящий парадокс современной стратегии демографического противостояния: если ненавидишь другое племя, лучше всего сделать его богатым. У богатых не бывает много детей. Разумеется, существуют исключения вроде тех же израильских ультра-ортодоксов — довольно состоятельных и просто преданных завету «плодиться и размножаться», — но, в общем и целом, деньги отвлекают людей от создания больших семей.

Так что старые методы подавления и ослабления враждебного народа в наше время, как правило, оказываются контрпродуктивными. Если бы в правительстве Ольстера в свое время возобладали горячие протестантские головы вроде Яна Пейсли, и католики, по-прежнему, оставались бы в трущобах и в нищете, то их уровень рождаемости за последние 30 лет стал бы намного выше, чем сейчас. Тогда ольстерские католики вполне смогли бы устроить отделение «волею большинства» по косовскому сценарию. И чтобы ВВС США бомбили телебашни в Белфасте, как мы — чисто в педагогических целях — бомбили Белград: «Никакого телевизора, пока не отдадите младшему братику-албанцу Косово!»

Сделать противника богатым — это единственное средство против завоевания-посредством-миграции, которое мы наблюдаем сейчас в Европе и Северной Америке. Сколько нелегальных мигрантов проживают в настоящее время в США, никто даже честно сказать не отважится. Но, судя по тому, что я ежедневно наблюдаю по пути на работу, я склонен верить наиболее смелым оценкам: около 20 миллионов человек уже пробрались в Америку из Мексики и других лежащих южнее стран в поисках трудоустройства.

Насколько я знаю, никто пока не заподозрил латиноамериканских иммигрантов в намерении отвоевать у США Техас и Калифорнию (когда-то захваченные американцами у Мексики — прим. перев.), заселив их на манер израильских поселенцев. Латиноамериканская «Реконкиста», если она и состоится, станет всего лишь непредвиденным результатом повышения уровня рождаемости и снижения смертности в странах вроде Мексики, которые уже выросли из третьего мира, но еще не доросли до второго.

К началу 70-х годов ХХ века Мексика находилась на той опасной стадии развития, когда базовое здравоохранение в стране уже есть, так что уровень смертности резко снижается, однако народ все еще живет бедно и активно плодится. Между 1970-м и 2000-м годами население Мексики увеличилось вдвое, с 48 млн. до 98 млн. Таким образом, по одну сторону Рио-Гранде имелось множество неимущих молодых людей, а по другую — много денег и компаний, жадных до дешевой рабочей силы. И топкого ручья вроде Рио-Гранде было недостаточно, чтобы помешать двум этим силам слиться в экстазе.

По мере роста населения и повышения уровня жизни в Мексике темпы прироста неожиданно устремились вниз, так что на сегодняшний день эта страна имеет коэффициент рождаемости всего 2,39 ребенка на женщину и лишь на две позиции опережает Израиль (2,38). И единственная причина снижения уровня рождаемости у латиноамериканцев (в их собственных странах, не в эмиграции) заключается в том, что у тамошних крестьян появилось достаточно денег, чтобы они почувствовали себя потребителями, и перспектива покупки нового пикапа или телевизора с плоским экраном занимает их теперь гораздо больше, чем желание плодить маленьких Педро.

Такие процессы протекают медленно по сравнению с традиционными завоеваниями. Рождаемость начинает приносить плоды спустя десятилетия: победа албанцев в Косово стала результатом демографического подъема середины ХХ века. Кроме того, в ряде частей света, таких как Европа и Северная Америка, иммигранты традиционно более склонны ассимилироваться среди местного населения, нежели сохранять приверженность старой племенной вражде на манер Косово или Ближнего Востока. В конце концов, это вопрос не расовой, а культурной принадлежности. Исследования в среде испаноязычного населения США показывают, что спустя одно-два поколения большинство латиноамериканцев начинает брюзжать, что надо-де строже охранять границу и не пускать в страну «всех этих чертовых иммигрантов». Как человек, близко сталкивавшийся с латиноамериканцами с самого детства, могу свидетельствовать: когда иммигранты «заражаются» местной культурой, можно наблюдать интереснейшие феномены — например, мексиканцев, которые, пожив в США, отказываются от католицизма и становятся истовыми протестантами. Зайдите в любую из недавно выстроенных, «молодых» церквей вроде Церкви Назаретянина, и вы застанете там скопище мексиканцев с семьями, с кучей детей, распевающих старинные шотландские хоралы с характерным испанским акцентом. Недавно мне даже попалась на глаза препотешная статья одного американского баптиста, который переживал, что рождаемость у белых баптистов снижается, в то время как «назарейцы» рожают по три ребенка на женщину, а то и больше. Поэтому когда противники иммиграции расписывают апокалипсические сценарии, предрекая превращение США в одну большую Мексику, их прогноз может и стать реальностью — но только в узком расовом понимании. Да, классная фотография сегодняшнего школьника может на две трети состоять из латиноамериканских лиц — вот только их обладатели уже успели впитать и перенять то самое ревностно-американское мировоззрение, которое идет от шотландцев и ирландцев, основавших американский Юг несколько веков назад.

Именно в этой точке взгляды тех, кто видит в иммиграции медленное вторжение, расходятся в соответствии с их истинными страхами. Что вам на самом деле не нравится — чужие лица на вашей улице или же чужая культура, которую иммигранты привозят с собой? В наше время сама эта тема настолько выхолощена цензурой и абсолютной неискренностью с обеих сторон, что никто не осмелится высказаться начистоту. Подозреваю, для кого-то дело именно в лицах: люди хотели бы видеть на своей улице те же цвета кожи и волос, что и в годы их детства. Если вас заботит именно это (а значит, вы достаточно богаты, чтобы думать о таких вещах, а не о том, на какие деньги поужинать), то могу вас заверить: где бы вы ни проживали, причины для беспокойства у вас, несомненно, есть. Ведь люди во все времена тянулись туда, где есть пища, работа, деньги или просто хорошие пастбища. Германские племена, захлестнувшие Европу пару тысяч лет назад, спокойнее смотрели на вещи: они называли войну «движением народов». Сперва гунны вытеснили готов из степей, а потом — не успеешь оглянуться, и вот уже готы выносят римлян в битве при Адрианополе.

Лица вокруг переменятся. Мы живем в новую эру в военно-историческом смысле — в эпоху, когда воля к сопротивлению против медленного завоевания-через-миграцию осталась только у тоталитарных государств. Конечно, у последних не было с этим особых проблем: полагаю, не так много было желающих тайком переселиться в Северную Корею или сталинский СССР. И все же, столкнувшись с той или иной демографической угрозой, они были готовы открыть огонь. Извращенным примером этого является Берлинская стена, служившая не для того, чтобы не пускать чужаков, а для того, чтобы не дать уйти своим.

Вот только тоталитарные режимы в наше время представляют собой очевидно отживший бренд. А из либерально-демократических государств ни у одного не хватит духу стрелять в безоружных людей, пытающихся к ним просочиться (или выбраться, если на то пошло). Даже израильтяне, проводящие самую жесткую демографическую политику среди стран первого мира, не расстреливают бедных африканцев, которые приплывают в Беершебу за вожделенной работой официанта в кафе. Их просто отправляют назад в Судан, а уж там за расстрелом дело не встанет.

Вот почему все эти «движения народов», эти медленные демографические войны будут продолжаться. У нас просто нет никакой оборонительно стратегии — разве что сбрасывать на бедные страны мешки денег, чтобы удержать их жителей дома. В общем, где бы вы ни жили, цвет и черты лиц на вашей улице наверняка поменяются. Если это может как-то утешить «физиогномических» шовинистов, отмечу, что европейцы и сами много где потоптались. В США не так уж много негров чисто африканских кровей, а в Мексике не так уж много индейцев без примеси испанской крови. А теперь оттенки лиц просто пошли меняться в обратную сторону.

Для большинства же людей дело все-таки в культуре. Этого никто не смеет сказать вслух, но если вы француз, вам ведь не хочется, чтобы Париж превратился в Киншасу, потому что, будем откровенны, Киншаса — это помойка. Если вы англичанин, вы бы не хотели, чтобы Лондон стал вторым Карачи, потому что Карачи — это ад. А если вы американец, то зачем вам Хьюстон, похожий на… черт, о чем это я? Если вы хоть раз были в Хьюстоне, в этой жаркой, тошнотной душегубке, то знаете — лучше б его вообще не было.

Фокус же в том, что большинство «оккупантов», приезжающих к вам из подобных мест, настроены так же, как вы. Поэтому-то они, собственно, и иммигрировали. Никто лучше конголезцев не знает, какую кошмарную дыру представляет собой Конго. Я вычитал где-то, что в Конго существует своеобразный жаргон для обозначения различных палуб на речных пассажирских баркасах. Палубу первого класса там называют «Европа», второй класс — это «Китай» (в смысле не фонтан, но жить можно). Третий же класс называется «Конго», и попасть туда не рвется никто, в особенности из конголезцев.

Таким образом, чтобы оценить свое положение в свете этих новых завоеваний, нужно сначала определить, к какому типу ближе ваша страна: либо это «Косово», где разные племена по гроб жизни ненавидят друг друга и производят детей, как снаряды, либо это «конголезский баркас», где ни один пассажир не станет по доброй воле держаться за полную «самобытность» третьего класса. Конечно, оба этих варианта могут обладать нечеткими признаками или накладываться друг на друга. Возьмите ту же Северную Ирландию: много шума, много крикливой межплеменной вражды, и все же не годятся ирландцы на роль «второго Косова» — слишком они увлечены новыми автомобилями и телевизорами.

Ирония нынешней полемики об иммиграции заключается в том, что в то время как правые радикалы в США и Европе мечтают перекрыть границы и сетуют, что не хватает нам для этого прежней безжалостной силы воли, так называемая «слабость» высокоразвитых стран как раз довольно эффективно способствует тому, чтобы вчерашние иммигранты за одно-два поколения становились местными и начинали ненавидеть иммигрантов. Старая модель – штыки на границе – даже не рассматривается как вариант. Это факт, а фактам надо смотреть в лицо. Так что лица вокруг вас переменятся.

Если вы сможете свыкнуться с этими новыми лицами, то со временем вам доведется наблюдать (полагаю, с удивлением), как ваша «слабая» западная культура медленно, исподволь, но неуклонно завоевывает приезжих. И в один прекрасный день вы сможете лицезреть на своей улице целый выводок шоколадных батончиков, по виду только что из Киншасы или Карачи; но если подойти поближе, то вы услышите, как они ворчат, что пора-де выгнать уже взашей всех этих чертовых иммигрантов.

МАРРАКЕШ, Марокко. Избрание Барака Обамы на пост президента большинству европейцев показалось по-настоящему хорошей новостью. Оно положило конец ощущавшейся в поведении Буша обособленности и стремлению действовать в одностороннем порядке, а также его безразличию к взглядам и мнениям союзников.

Но вот прошло девять месяцев после прихода Обамы на пост президента, и над трансатлантическими отношениями снова повисли тучи сомнения. У Европы и США отсутствует полное единство в вопросах Афганистана, Ближнего Востока, Ирана и изменений климата.

Многие европейцы утверждают, что Обама не порвал полностью с политикой администрации Буша, которая им не нравилась. А некоторые американцы заявляют, что европейцы слишком пассивно наблюдают за тем, как Обама борется с трудными проблемами, такими как Афганистан и тюрьма в Гуантанамо, и не оказывают в этом существенной помощи.

В значительной мере такая озабоченность займет центральное место на встрече США-ЕС в Вашингтоне, которая начнется во вторник и пройдет под председательством Обамы. Она также стала предметом обсуждения на конференции по мировой политике, которую в выходные дни организовал в Марракеше Французский институт международных отношений (French Institute of International Relations).

Обама сохраняет свою популярность среди европейской общественности. Однако один высокопоставленный европейский чиновник заявил, что он обеспокоен растущим недовольством. “Это опасно, потому что  мы не должны попадать в спираль неудовлетворённости с обеих сторон”, – сказал он. В таких обобщениях отсутствует реальное содержание, отметил этот чиновник. Однако согласно заявлениям критиков, “США считают, что европейцы ничем не хотят помогать, а европейцы чувствуют, что Соединенные Штаты весьма наивны и не оправдывают ожиданий”.

Другой высокопоставленный европейский представитель заявляет, что несмотря на “все разговоры о многостороннем подходе”, несмотря на выделение Европой помощи и войск для борьбы с талибами, в ходе которой погибло 500 с лишним европейцев, Афганистан это по-прежнему американское шоу. “Европейцы сидят и ждут, пока Вашингтон решит, какой должна быть политика в Афганистане”, – говорит он.

Что касается Ирана, то европейцы, и особенно французы, озабочены тем, что Обама может пожертвовать принципами, согласившись на обогащение Тегераном урана вопреки требованиям Совета Безопасности ООН. Пойти на это он может в целях заключения с Ираном договоренности о проведении масштабных переговоров по региональным и двусторонним проблемам.

Президент Франции Николя Саркози дошел до того, что публично упрекнул Обаму на заседании Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре, когда заявил: “Я выступаю в поддержку того, что Америка протягивает нам руку. Но что получило мировое сообщество от таких приглашений к диалогу? Ничего, кроме наращивания работ по обогащению урана и увеличения числа центрифуг”.

В значительной мере в этих проблемах виноваты сами европейцы, говорит бывший министр иностранных дел  Франции Юбер Ведрин (Hubert Vedrine). “Европа для Обамы это не приоритет, не проблема и не средство решения его проблем, – заявил он, давая здесь интервью, – Обама держит дистанцию и сохраняет определенное высокомерие в отношениях с европейскими лидерами. Но это не основание для того, чтобы европейцы выступали в качестве зрителей”, глядя, как Обама пытается справиться с решением проблем. “Я думаю, ему необходимо помочь”, – отмечает Ведрин.

Европейские страны не спешат помогать Обаме в решении важнейших задач из его списка. Пока они дали согласие принять у себя лишь горстку заключенных из тюрьмы Гуантанамо, которую Обама пообещал закрыть в течение года. А те европейские государства, которые входят в состав НАТО, не торопятся наращивать помощь Обаме в Афганистане, отчасти из-за того, что многие европейцы выступают резко против этой войны, и потому что  Вашингтон пока не выработал привлекающую всеобщее внимание стратегию успеха в Афганистане.

Дипломатический советник Саркози и бывший посол Франции в США Жан-Давид Левитт (Jean-David Levitte) говорит, что Европа все равно остается главным союзником Вашингтона. Избрание Обамы, по его словам, увлекло и очаровало европейцев, “изменив имидж Соединенных Штатов буквально за несколько  месяцев”. Он добавляет, что “все мы сделали ставку на США”.

Готова ли Европа на ответные действия? “Конечно, готова, – заявляет Левитт, отмечая, что сегодня в Афганистане действует 35 с лишним тысяч европейских военнослужащих, – Кто туда пойдет, если не европейцы? Никто”.

В опубликованном в понедельник докладе независимая исследовательская организация Европейский совет по международным отношениям (European Council on Foreign Relations) призвала страны ЕС отказаться от иллюзий по поводу  трансатлантических взаимоотношений, если они не хотят стать бесполезными на мировой арене.

Этот доклад был составлен сотрудником совета Ником Уитни (Nick Witney) и Джереми Шапиро (Jeremy Shapiro) из Института Брукингса (Brookings Institution) на базе опросов, проведенных во всех 27 странах-членах ЕС. В нем утверждается, что у европейцев сохраняются важные и вредные “иллюзии”, которые возникли у них за “десятилетия американской гегемонии”, создавшей “нездоровое сочетание самоуспокоенности и чрезмерного поклонения” перед США. А это ведет к “быстрому снижению интереса” к Европе, которая не в состоянии нести свою ношу.

Срединенным Штатам “нужны сильные партнеры в этом мире, где они больше не доминируют”, отмечают авторы. И хотя Вашингтон хотел бы видеть более сплоченный Евросоюз, который может четко выражать и отстаивать свои стратегические интересы, он на это больше не надеется. В докладе отмечается, что когда ЕС един и силен, как в торговых вопросах, Вашингтон к нему прислушивается. А когда он разобщен, как в отношении России и по многим другим внешнеполитическим и военным вопросам, в которых национальные правительства действуют самостоятельно, “европейцы просто напрашиваются на то, чтобы их разделяли и чтобы ими властвовали”.

Хотя Обама в своих политических предпочтениях и выборах симпатизирует Европе и даже выступает как “европеец”, отмечается в докладе, “сами европейцы не улавливают скрытый смысл самопровозглашенного прагматизма” его администрации, которая готова “сотрудничать со всеми, кто может оказать ей эффективную помощь в достижении избранных ею целей”.

После убийства египтянки Марвы Эль Шербини (Marwa El Sherbini) в Дрездене саксонская организация по вопросам интеграции, включающая в себя 15 объединений недавних переселенцев, заявила о том, что, по ее мнению, молодые русские немцы подвержены воздействию правоэкстремистских идей. Подозреваемый в убийстве Алекс В. (Alex W.) – выходец из России. Кроме того, в Дрездене 13 февраля этого года во время правоэкстремистских выступлений по поводу годовщины бомбардировки этого города в ходе второй мировой войны  организация российских немцев маршировала в рядах НДПГ со своим собственным транспарантом. Глава этой группы Андрей Триллер (Andrej Triller) руководит работой онлайновой газеты Volksdeutsche Stimme, на страницах которой он часто помещает информацию о  деятельности НДПГ среди выходцев из России. Так, уже в мае 2007 года на 29 общенациональной встрече землячества немцев из России члены НДПГ распространяли свои листовки на русском языке. Согласно внутрипартийной информации, около 80 процентов участников этой встречи взяли распространявшиеся материалы. Однако масштабы поддержки НДПГ со стороны российских немцев пока не вызывают беспокойства в федеральном министерстве внутренних дел.
Председатель объединения Новая родина Лебау (Neue Heimat Loebau) Валериас Штайнхауэр (Valerias Steinhauer) ведет борьбу против враждебного отношения к иностранцам.   Как раз представители старшего поколения среди нас все еще сохраняют позитивные воспоминания о совместном проживании представителей различных национальностей в 70-е и 80-е годы, говорит он. Его объединение состоит преимущественно из недавних переселенцев.
Я приехала сюда для того, чтобы дать возможность сыну получить здесь образование, рассказывает мать одного из одаренных берлинских гимназистов. В Казахстане мы бы не смогли достать необходимые для этого средства для взяток. После развала Советского Союза в бывших его республиках коррупция увеличилась, а предпочтение при предоставлении возможности получить образование стали отдавать представителям местной национальной элиты. С конца 80-ых годов российские немцы пользуются теми возможностями, которые были предоставлены правительством федерального канцлера Коля (Kohl) для въезда в страну и получения гражданства. Решающую роль тогда сыграло желание партии ХДС получить голоса новых избирателей, у которых социалистические лозунги, скорее всего, вызвали бы аллергию.
Представителей более старшего поколения в Германию привела надежда обрести, наконец, родину. Однако коренные немцы восприняли их диалект и их взгляды как устаревшие и отстранились от них как от чужаков. Там мы были фашистами, а здесь мы оказались русскими – так говорят многие представители молодежи из числа недавно переселившихся. Часто у них один из родителей – русский, и все большее количество российских немцев не говорит по-немецки и предпочитает проводить время в кругу себе подобных. В школе они часто плохо успевают, и от них все дальше удаляется возможность воспользоваться благостными материальными плодами в Федеративной Республике. О своей роли неудачников они забывают только тогда, когда они сознательно превращаются из немцев, как их раньше обзывали дома, в «клеевых русских», как об этом теперь поется в русской песенке в стиле рэп.
Их консервативные взгляды также обусловлены русской культурой. У нас в Казахстане молодые ребята из соседних сел вечером в субботу встречались в степи – но не для того, чтобы поиграть в футбол, а чтобы подраться, рассказывает Артур из берлинского района Марцан (Marzahn).  Кто не может доказать свою правоту кулаками, и кто не умеет терпеть – тот не мужчина. Вот такие странные для коренных немцев представления о чести определяют быт этих людей и их взаимоотношения друг с другом. Все эти стереотипы позволяют им легко вписаться в систему праворадикальных представлений о мире, и они мало чем отличаются от бедных турецких молодых людей. Чаще всего драки происходят между российскими и турецкими группировками. Если мы выгоним турок, то останется больше денег для нас – вот аргумент, который все чаще можно услышать среди недавних переселенцев молодого возраста.
Это, собственно, совсем не проявление антиисламизма – так считает руководитель объединения Новая родина Лебау Валериас Штайнхауэр. Религия для нас, особенно для молодых, не играет почти никакой роли, отмечает он.  Для этого они слишком по-советски  воспитаны. Однако резкий рост враждебного отношения к пришлым в российском обществе не является сейчас ни для кого тайной.
В местах компактного проживания недавних переселенцев влияние российских средств массовой информации очень велико. В России в ходу пренебрежительные высказывания о жидах-депутатах из Государственной Думы. Отголоском этого можно считать проявляемый в неофициальных беседах и молодыми выходцами из России явно выраженный антисемитизм.
Немецкие средства массовой информации не сообщают о том, что большое число российских немцев сами стали жертвами проявления насилия со стороны праворадикальных группировок. В городе Лебау  в 2003 году праворадикальные группировки спровоцировали три массовых драки с российскими немцами, подчеркивает Штайнхауэр. Теперь, продолжает он, указывая на представителей своей службы безопасности, правые к нам больше не заходят.
Кто не может доказать свою правоту кулаками, и кто не умеет терпеть – тот не мужчина.

Вчера во время переговоров на высоком уровне в Москве российское правительство вновь ответило отказом на требование Дэвида Милибэнда (David Miliband) экстрадировать в Лондон человека, подозреваемого в причастности к убийству Александра Литвиненко.

Британский министр иностранных дел стал самым высокопоставленным за несколько прошедших лет официальным представителем Соединенного Королевства из числа посетивших Россию. Но его российский коллега Сергей Лавров ясно дал понять, что попытки Милибэнда настоять на выдаче бывшего агента спецслужб Андрея Лугового, который в настоящее время является депутатом парламента, а также добиться прогресса по целому ряду других вопросов, осложняющих двусторонние отношения, обречены на провал.

Лугового подозревают в причастности к отравлению в 2006 году радиоактивным полонием бывшего сотрудника российских спецслужб Литвиненко.

“Мне кажется, наши британские коллеги все-таки понимают абсолютную нереалистичность требования о том, чтобы мы по сути дела изменили свою Конституцию”, – заявил Лавров, ссылаясь на аргумент России относительно того, что экстрадиция российских граждан запрещена по закону.

После убийства Литвиненко в отношениях между двумя странами возникла острая напряженность. Остается целый ряд нерешенных проблем. Британия по-прежнему обижена закрытием региональных отделений Британского совета, который президент Дмитрий Медведев обвинил в том, что он является ширмой для деятельности английских шпионов. Россияне же недовольны отказом британского правосудия выдать России целый ряд живущих в Британии оппонентов Кремля.

Во время вчерашней встречи Милибэнда и Лаврова не было даже намека на “нажатие кнопки перезагрузки” в двусторонних отношениях, в отличие от администрации США после прихода к власти Барака Обамы. Вместо этого прозвучало четкое заявление о том, что существенные разногласия между двумя странами не могут исчезнуть сами собой, и что в этих условиях главное внимание следует уделить тем областям – в первую очередь, в экономике – где имеется общность интересов.

У Британии не только самые худшие отношения с Россией из числа ведущих западных стран. Нет взаимной симпатии и между двумя министрами. Говорят, что в прошлом году, вскоре после завершения войны России и Грузии, Лавров непристойно обругал Милибэнда по телефону.

Этот визит был представлен в качестве попытки продвинуться вперед и найти области возможного сотрудничества, такие как торговые связи и координация действий в отношении иранской ядерной программы, Афганистана и ядерного разоружения.

“Наши дискуссии прошли в духе взаимного уважения – личного, а также между двумя странами, – сказал Милибэнд, – мы не только лучше понимаем друг друга, мы намерены искать пути для налаживания взаимодействия”.

Тем не менее, разногласия были очевидны. Министры подробно обсудили дело Литвиненко, однако было понятно, что взаимоприемлемое решение найдено не будет. Лавров, отметивший “нереалистичность” требований Британии, снова предложил провести судебное разбирательство по Луговому в России с подключением представителей британских правоохранительных органов, если Британия направит России необходимые доказательства. Милибэнд утверждал, что британская прокуратура уже направила своим российским коллегам все необходимые для оказания такого содействия материалы, а Лавров заявил, что это не так.

Московские аналитики говорят, что российские официальные представители уделили Милибэнду мало внимания, помня его резкие высказывания в адрес России и активную поддержку вступлению в НАТО Грузии и Украины. Они ожидают, что отношение Москвы к будущему правительству консерваторов в случае их прихода к власти будет более обходительным и мирным.

К сожалению, этот визит совпал по времени с третьей годовщиной отравления Литвиненко, что стало причиной для резкого заявления его вдовы Марины. “Факт остается фактом: в центре Лондона в результате санкционированной государством акции ядерного терроризма был убит британский гражданин, – отметила она в этом опубликованном в прошлом месяце заявлении, – очевидное смягчение позиций господина Милибэнда вызывает у меня глубокое разочарование”.

Кроме переговоров с Лавровым Милибэнд провел встречу с Михаилом Горбачевым, а также посетил редакции немногих оставшихся в России независимых средств массовой информации. Он дал интервью радиостанции “Эхо Москвы” и “Новой газете”, где работала убитая журналистка Анна Политковская.

Спросите среднестатистического американца о том, как закончилась холодная война, и чаще всего у него будет готовый ответ. “Г-н Горбачев, сломайте эту стену”, – сказал Рональд Рейган. И смотрите-ка, слова материализовались, и все так и случилось.

Все помнят эту бессмертную фразу. Поколение спичрайтеров мечтало придумать ее. Поколение государственных деятелей мечтало произнести ее. И для поколения американцев, особенно придерживающихся правых взглядов, эта фраза стала символизировать целое геополитическое мировоззрение.

Как и Рейган, нам достаточно быть храбрыми перед лицом тиранов. Насквозь пустые, они упадут. Их угнетенные народы поднимутся с колен в триумфе, как массы восточноевропейцев давным-давно. Демократия расцветет.

Двадцать лет назад на следующей неделе, 9 ноября 1989 года упала Берлинская стена. Ну и что, что Рейган произнес свою эпохальную речь за два года до этого. В грядущие дни и месяцы падение Берлинской стены будет проигрываться вновь и вновь на американских телеэкранах, подтверждая миф о холодной войне, которым так дорожит каждый американец. Мы победили!

Победили ли мы? Ну, и да, и нет. Несомненно, мы не сделали этого самостоятельно. Если бы вы были на месте действия в беспокойный 1989 год, как я в роли корреспондента журнала Newsweek, вы бы увидели гораздо более сложную картину.

Основная сила, ведущая к великим переменам, шла с Востока, а не с Запада: это был Михаил Горбачев. Странам, застрявшим между СССР и Западом, внезапно было позволено экспериментировать, и они принялись искать пути в новое будущее. В Польше прошли выборы, на которых решительно проиграли коммунисты. Венгрия сломала свой “железный занавес”, вызвав массовый исход из стран Восточного блока. В бывшей ГДР восточные немцы собрали все свое мужество и сотнями тысяч вышли на улицы.

Оглядываясь назад на эти события, потрясшие мир, мы должны не забывать, что огромную роль в них сыграл случай, чистейшая случайность. Назовите это логикой человеческой небрежности, для которой главным экспонатом является “падение” самой Берлинской стены. Оно началось с того, что нетерпеливые восточные немцы начали требовать не абстрактной свободы, а свободы конкретной: права на свободное передвижение. Перед лицом массовых протестов, восточногерманский лидер Эгон Кренц (Egon Krenz) опрометчиво решил позволить то, что больше не боялся запрещать – и пообещал открыть ворота на Запад.

Мало кто помнит сегодня, что этот процесс должен был быть строго контролируемым с соблюдением всевозможных коммунистических правил и ограничений – и что он должен был начаться 10 ноября. Но этого не знал и новый представитель Коммунистической партии. Когда на пресс-конференции его спросили, когда будет введена новая политика, он сделал паузу, полистал свои бумаги, повертел в руках свои очки, а затем ответил, пожав плечами “… ab sofort” -  немедленно.
Для Кренца “немедленно” означало “со следующего дня”. Для восточных немцев эти словам означали “прямо сейчас”.

Я был на восточной стороне КПП “Чекпойнт Чарли” в ту ночь, наблюдая, как они собирались тысячами, волнующееся человеческое море, лицом к лицу с тонкой цепочкой полицейских, державших пальцы на курках. “Открывайте! Открывайте!” – кричали люди.

За полицией и их собаками, за смотровой башней и железной проволокой печально известной “полосы смерти”, с другой стороны серой Берлинской стены шел ответный крик от не менее неистовой толпы западных немцев: “Идите сюда!”

Внутри своего застекленного командного пункта капитан восточногерманских пограничников, здоровенный парень с квадратной челюстью и внешностью добермана, все набирал и набирал на телефоне какой-то номер. Такие же звонки шли со всех КПП, расположенных вдоль Стены. Что творилось? Что нужно было делать?

Но Министерство внутренних дел не давало никаких указаний. В последний раз он повесил трубку. На секунду он застыл как скала. Возможно, его только что проинформировали, что КПП на Борнхолмер-трассе, к северу отсюда, только что открыло свои ворота под напором 20 тысяч человек. Возможно, он принял свое собственное решение. Как бы то ни было, ровно в 23:17 он пожал плечами, как бы говоря: “Почему бы и нет?”

“Alles auf, – приказал он. – Открывайте”. И ворота широко открылись. Поток людей полился через них, как будто из ванны выдернули пробку. Стена упала, и с ней и коммунизм. История поменялась из-за неправильного употребления одного-единственного слова, по чистейшей человеческой случайности.

Если из этого можно вынести какой-либо урок, то он будет связан с опасностями мифотворчества и попыток «управлять историей», как это называет Рейнгольд Нейбур (Reinhold Neibuhr). Да, Соединенные Штаты победили в холодной войне с помощью своего Плана Маршалла, доктрины сдерживания и шантажа обоюдно гарантированного ядерного уничтожения.

Но американцы никогда не утруждали себя пониманием того, как именно закончилась холодная война. Вместо того, чтобы оценить сложность этого процесса, не говоря уже о роли случая, мы приписали себе однозначную победу. Не будет сильным преувеличением сказать, что эта мифическая история прямиком привела нас к злоключениям в Ираке.

Премьер-министр России Владимир Путин в воскресенье предупредил представителей Евросоюза, что проблемы с оплатой Киевом российского газа могут повлиять на транзит газа через территорию Украины европейским потребителям.

Путин провел телефонные переговоры с Фредриком Рейнфельдтом, премьер-министром Швеции, председательствующей на данный момент в ЕС, и призвал его “акцентировать внимание на поступающие, в том числе по официальным каналам из Киева, сигналы о возможных проблемах с оплатой поставок российского газа”.

В ответ Рейнфельдт констатировал, что Стокгольм внимательно следит за ситуацией вокруг поставок газа и намерен делать это и впредь, сообщает шведское информагентство ТТ со ссылкой на канцелярию премьер-министра.

В январе этого года многие европейские страны остались без газа в результате конфликта между Москвой и Киевом по поводу размеров оплаты за поставки природного газа.

Звонок Тимошенко

Путин сообщил о возможных проблемах с оплатой энергоносителей украинской стороной по итогам телефонного разговора с премьер-министром Украины Юлией Тимошенко, состоявшегося на прошлой неделе.

По словам Путина, Тимошенко поставила его в известность о том, что президент Украины блокирует перевод денег, препятствуя “нормальному сотрудничеству между Центральным банком, в распоряжении которого находятся золотовалютные резервы, и правительством Украины”.

Представитель Ющенко по вопросам энергетической безопасности Богдан Соколовский назвал слова российского премьера “безосновательными и недружественными” по отношению к Киеву.

“Это беспрецедентный случай, когда глава правительства соседнего государства вмешивается в бюджетную политику украинского Кабмина и НАК “Нафтогаз Украины”. Украинская сторона не нуждается во внешних консультантах о порядке использования средств займа МВФ”, – заявил Соколовский.

Близится срок очередного платежа Украины за российский газ – 7 ноября.

По словам Путина, Европейский союз пока не предоставил Украине обещанной финансовой помощи для обеспечения бесперебойных поставок российского газа в западную Европу.

Тем не менее, в этом году “Нафтогаз Украины”, несмотря на регулярные сообщения о возможных трудностях с оплатой, всегда успевал вовремя рассчитаться за поставки.